Летний вечер в Японии

В конце прошлого 2016 года во Владивостоке был завершён и отдан в издательство "Рубеж" перевод путевых заметок английского корабельного врача Джона Тронсона «Плавание в Японию, на Камчатку, к берегам Сибири, Татарии и Китая на борту корабля Её Королевского Величества «Барракуда». Воспоминания Тронсона были изданы в Лондоне в 1859 году, но ни разу не были переведены на русский язык, оставаясь, тем самым недоступными для широкого читателя. Вместе с тем, они хранят массу интересных подробностей о быте японцев, китайцев и коренных народностей Дальнего Востока России, включая первое изображение бухт Св. Ольги и Золотой Рог. Образно выражаясь, очерки Джона Тронсона являются своеобразным срезом той эпохи, непосредственно предшествовавшей появлению русских на территории ныне называемой Уссурийским краем. Перевод книги осуществлён действительным членом Общества Изучения Амурского края Андреем Юрьевичем СИДОРОВЫМ, с любезного согласия которого вашему вниманию и представлены отрывки из XXV главы данной книги.

Titul Japan-18561

ГЛАВА ХХV

Летний вечер в Японии – Чаепитие – Танцы – Японская музыка – Вечерняя женская одежда – Сельдь-иваси – Выгонка рыбьего жира – Молельни – Колокола – Украшения – Монахи – Японское кладбище – Библиотека – Буддисты — Синтоисты – Иностранное кладбище – Испанские пушки – Виноградная лоза — Город Хакодатэ – Торговые лавки – Лекарь и его дочки – Базар – Цены на питание – Японская учтивость — Склады – Стража

В один из летних вечеров, когда после обильных ливней спала дневная жара и погода располагала к прогулкам, я и двое моих сослуживцев сошли на берег, намереваясь посетить японский чайный сад. Вдоль придорожных изгородей, маня и соблазняя, росла крупная спелая земляника. Она была сплошь облеплена разнообразными разноцветными букашками, которые лакомились сладким соком, по всей видимости, не имея сил оторваться от вкусных ягод. Мы уже было собрались последовать их примеру и набрали по пригоршне земляники, как тут какой-то старик предупредил нас, что она очень ядовита и вызывает волдыри на лице, руках и ногах. Поблагодарив старого японца за столь своевременное предостережение, мы посетовали, что, действительно, не всё золото, что блестит. По пути в чайный сад мы завернули в рыбацкую деревню, где стали предметом восхищения местной детворы и недовольства деревенских собак. Без сомнения, чайный сад в разгаре лета представляет собой само очарование — на поверхности пруда покоятся цветы кувшинок, вообще, цветы и цветущие кустарники встречаются повсюду: в горшках, на грядках, в расщелинах скал или взбираются по решёткам, создавая тенистые «укромные уголки», где вечерами можно услышать «и шёпот влюблённых и чибиса плач»[1].

Конечно, мы не преминули зайти к общительной хозяйке заведения и её очаровательным помощницам, и, между прочим, одна из них прошептала, что ждала моего возвращения и приготовила для меня котёнка. Я поблагодарил милое создание, пообещав зайти за подарком в следующий раз. Гуляя по саду, мы случайно наткнулись на уютную беседку, в которой, попивая чай, предавались отдыху несколько дам и господ из светского общества. Мы поклонились, и, не желая мешать их уединению, собрались уже было уходить, как один из них — молодой человек — поднялся и, подойдя к нам, предложил присоединиться и разделить с ними чашку чая. Мы с удовольствием уступили его просьбе и вскоре непринуждённо общались с нашими новыми знакомцами. Справа от каждого японца стоял небольшой лаковый четырёхугольный столик высотой до полуметра со столешницей, не превышавшей по площади сорока сантиметров. На столиках лежали цукаты, выпечка, стояли чашечки с чаем и небольшие лаковые пиалы с рисом и свежими плодами. С одной стороны беседки рядом с пожилым господином сидело четверо замужних женщин, а напротив располагались молодой японский офицер с двумя юными особами. Одной из них на вид было лет семнадцать, а другой около двадцати лет от роду, при этом та, что постарше была очень недурна собой. Мы и представить себе не могли, что встретим таких красавиц в этом уединённом месте. Кожа у девушек была чиста и бела, как у черкешенок, и безо всяких ухищрений на их щеках играл здоровый румянец. Над яркими чёрными глазами с длинными завитыми ресницами изгибались тонкие брови, а стоило их обладательницам немного оживиться, как девичьи глаза начинали светится ещё ярче. Носики у девушек были маленькие, но прямые, у одной чуть с горбинкой, а небольшие красивые губки обрамляли ровные ряды блестящих как перламутр зубов. С висков и затылка их иссиня чёрные волосы были зачёсаны в узел, перетянутый на макушке бледно-розовой шёлковой лентой. Как я уже заметил, старшая из девушек была самой красивой и являлась предметом воздыханий молодого офицера. Мы не раз имели возможность наблюдать, как он обвивал рукой её стан, с нежностью заглядывая в глаза. Во всём её поведении сквозило само изящество, особенно, когда по просьбе ухажёра, она взяла в руки гитару и спела нам несколько песен. К сожалению, напевы показались нам довольно заунывными и нестройными, по крайней мере, наш притуплённый слух не смог уловить в них ни капли благозвучия. Пение сопровождалось тонкими сдавленными звуками, похожими на скулёж. Не столь, правда, нестройными как у китайцев, но всё же едва переносимыми из-за их своеобразия. А после того, как к ней вторым голосом присоединилась сестра, они стали стараться перевизжать друг друга. Старшее поколение было в восторге от представления и в недоумении от английской невозмутимости, но наши уши, привыкшие к исполнителям вроде Гризи и Марио[2], вряд ли смогли бы вынести пение пусть даже самых лучших певцов Японии.

Поскольку обе девушки оказались весьма услужливыми, то мы уговорили одну из них наиграть какой-нибудь напев, в то время как вторая исполнит танец. Что и говорить, представление отличалось своеобразием: японка двигалась по кругу беседки словно в медленном вальсе, совершая плавные движения руками и мило улыбаясь. Танцуя, девушка что-то напевала про себя, а проплывая мимо нас отвешивала поклоны. Следует добавить, что обе девушки были одеты в богато расшитые шелка: длинная свободная рубаха с объёмными рукавами была перехвачена на талии широким поясом бледно-розового цвета, за который был заткнут веер, а их спины поддерживали плоские треугольные дощечки, обтянутые разноцветным шёлком. Что касается замужних дам, то их бледно-лиловое облачение тканью напоминало кашемир. Покончив с чаем, японцы достали трубки и выпили немного слабого вина. Поскольку японский табак слишком мягкий на вкус и лишён запаха, то взамен него мы испросили разрешение закурить лёгкие сигары, что нам было привычнее. Японцы вдоль и поперёк изучили наше обмундирование, спрашивая, как будет звучать на английском языке каждая его часть, а затем повторяли за нами все слова по отдельности.

Tilley Henry

К нашему большому сожалению, сгустившиеся сумерки дали понять, что настала пора покинуть наших приятных собеседников. Расставаясь, мы не раз высказали пожелание возобновить наше знакомство, поскольку крайне редко можно встретить японцев из приличного общества, отдыхающих согласно своеобразным обычаям их страны, или быть радушно принятым в их кругу. Отвесив поклоны и пожав каждому руку, мы от всей души пожелали японцам приятного продолжения вечера. Уже когда мы уходили, меня догнал молодой офицер и упросил принять в дар японскую монетку, на что я согласился с условием, что он возьмёт взамен небольшую новую серебряную монету, отчеканенную по повелению Её Величества Королевы Великобритании. Японская монета[3] оказалась овальной, толщиной в пенс, обрамлённой кантом, длиной около пяти сантиметров, с надписями с обеих сторон и квадратным отверстием посредине.

В связи с тем, что в это время года в залив Хакодатэ заходит несметное количество сельди-иваси, то за время нашего отсутствия на берегу понастроили временных навесов. Одновременно, на шестах сушились длинные ряды сетей, а однажды в тихий летний вечер я стал свидетелем того, как многочисленные рыбацкие лодки вышли на промысел в устье залива. Ни единое дуновение ветерка не тревожило морскую гладь. Однако, в определённых местах бухты на поверхности воды наблюдалось необычное явление, известное морякам как «кошачьи лапки». Обычно, оно вызывается внезапным порывом ветра, который нарушает тишину и покой моря, но в данном случае волнение воды было вызвано косяками сельди, спешащей из морских глубин, дабы отложить икру на мелководье.

Сельдь-иваси (Clupea pilchardus) подходит к побережью Японии в конце июня–начале июля, а сам лов производится кошельковым неводом, приводы которого заводят к берегу с лодок. Подойдя на глубину, меньшую, чем высота невода, лодки сближаются, соединяя концы, а рыбу начинают вычерпывать саком, и только после этого мотню с остатками улова вытаскивают на берег. Дело в том, что если невод вытащить сразу, не вычерпав из него бóльшую часть добычи, то он порвётся из-за слишком тяжёлого веса. Определённая доля сельди поступает на местный рынок, поскольку свежая селёдка очень вкусна и питательна, но в основном эта рыба ценится из-за своего жира. Сначала в течение суток сельдь-иваси выдерживают в кучах на берегу, затем её кладут в котёл с достаточным количеством воды во избежание пригорания. Некоторое время рыба варится в этом котле, после чего с помощью черпака её перекладывают в прямоугольную давильню. Следует отметить, что подобные давильни изготавливают особо прочным способом, так их боковины сделаны из толстых сосновых досок, в различных местах которых имеются прямые продольные прорези. Кроме всего прочего, у самого днища давильни идёт узкий лоток, ведущий в основной жёлоб, по которому выжатый жир и вода попадают во второй котёл. Наряду с этим, работник, орудуя шарнирным рычагом, выдавливает всю жидкость из давильни, и делает он это до тех пор, пока в жмыхе не останется ни капли рыбьего жира. Что же касается второго котла, то смесь воды и неочищенного жира подвергается в нём медленному нагреву, а когда жир всплывает на поверхность, то его собирают и переливают в третий котел, где ему дают отстояться и очиститься. Затем, уже из этого котла жир разливают по бочкам, сами бочки закупоривают и развозят по всей стране. Рыбий жир в Японии используется в разнообразных целях, но, в основном, как топливо для светильников. На вид полученный жир чистый, однако ему присущ бурый оттенок и особенный неповторимый рыбный запах. Жмых, оставшийся в давильне, вынимают и раскладывают на циновки, оставляя сушиться на солнце. После того, как он становится совершенно сухим, его складируют и используют весной в качестве гуано для удобрения посевов риса и овощей. Вообще, вдоль всего побережья стоят многочисленные заводы по выгонке рыбьего жира, и один или два из них принадлежат частным лицам, которые вытапливают немного жира и для личных нужд. К сожалению, все котлы, давильни и чаны — кустарного изготовления, а само производство утопает в грязи. Более того, краснота лица у одного старого работника выдавала в нём закоренелого пьяницу, да и был он пьян как сапожник. За косяками иваси следуют стаи чаек, которые, налетая с высоты, не остаются без улова. Кроме недругов, ходящих по земле и летающих по воздуху, у иваси есть ещё и враг, обитающий в воде – это сельдевые акулы, которые, нападая, выгоняют рыбу из бухты. Несчастные создания в попытке уйти от погони пытаются проскочить над поверхностью моря, что, однако, даёт им лишь временную передышку.

В Хакодатэ имеется множество крупных молелен, предназначенных для отправления синтоистских и буддийских обрядов. Что касается буддистских капищ, то они отличаются основательностью постройки, богатством украшений и великолепием отделки. Обычно они располагаются на возвышениях в удалённых местах города в частичном окружении деревьев. Однажды, проходя по узкому переулку, я поднялся на пологую сопку и вышел на тенистую дорогу, которая бежала прямо по гребню холма вдоль главной улицы Хакодатэ. Из-за раскидистых кедров и кипарисов выглядывали скромные белые домики городских обывателей, а прямо к дороге, по которой я поднимался, подступали приметные издали каменные ворота буддийской молельни. Сами ворота скрывались в тени вековых сосен и каштанов, а пройдя сквозь них, справа от себя я увидел звонницу, на которой висел большой, тяжёлый, богато украшенный колокол. В определённое время суток в него бьют увесистым деревянным молотом и далеко над водой разносится его сочный и глубокий звон, «к вечерне словно призывая»[4]. За воротами нашему взору открылся широкий чисто убранный двор, в дальнем конце которого стояла молельня. Она представляла собой весьма любопытное сооружение — очень большое и почти квадратное. По всей длине здания к молельне вели несколько рядов широких ступеней, а на покрытой черепицей крыше причудливо раздваивалось остриё конька. Сама крыша сбегала от конька до выступающих далеко вперёд карнизов в плавном изгибе, а по её углам скалились резные изображения драконов с хвостами, что извивались все стороны. Деревянная лицевая стена молельни была отделана резьбой и медными украшениями. Поднявшись по ступенькам и отодвинув в сторону одну из раздвижных дверей на главном входе, я очутился в чрезвычайно просторном помещении, куда через различные небольшие окна и проёмы в стенах проникал «неясный духовный свет»[5]. Двойные ряды крепких деревянных столпов, стоящих вкруг посредине помещения, поддерживали потолочные балки и крышу здания, при этом балки были изготовлены из морёного дерева твёрдых пород и зачищены до зеркального блеска. Одновременно, вдоль всех стен, как с боков, так и в начале и конце помещения, тянулся ещё один ряд весьма гладких столпов, образуя своеобразный проход или обходной переход. Внутренняя часть молельни, или иначе священное место, было отделено узким порожком и застелено толстыми циновками вплоть до престола, стоявшего перед жертвенником. Сам жертвенник был богато украшен блестящей мишурой, и на нём стояли светильники, кадильницы и большие позолоченные изваяниями божков, среди которых главенствовало верховное божество Будда. В завершение всего, в различных местах перед истуканами лежали напольные подушечки для коленопреклонений, а сверху свисали большие колокола, барабаны, гонги и светильники.

В стене слева от жертвенника имелось широкое углубление, где ровными рядами покоились именные дощечки, тесно установленные на приступках. Перед дощечками стояли небольшие вазы, полные пепла от благовонных палочек. Первое время, пока монахи не разуверили меня в обратном, я думал, что в этих вазах хранится прах тех людей, в память о которых и были изготовлены эти лаковые дощечки с начертанными поверх них именами, годами жизни и достоинствами усопших.

tilley

Один добродушный монах или священнослужитель, подойдя ко мне, предложил выпить немного «тя», а также выкурить по трубочке «табак». Через внутренние покои он провёл меня в помещение, где жили священнослужители. Это помещение одной стеной выходило на дворовый участок, будучи пристройкой к молельне под прямым углом. В нём по обыкновению имелся помост, на котором готовят пищу, а также отдельные закутки для сна, учёбы и мест общего пользования. Вокруг меня сразу же собралась толпа упитанных сонливых священнослужителей с лицами, похожими на кусок сала. Создавалось впечатление, что им приходится прилагать большие усилия, дабы разлепить свои узкие глазки. Все они были облачены в серые халаты, при этом просторные рубахи, согнутые в складки вокруг коротко бритых шей, оставляли открытой грудь. Священнослужители вели себя вежливо и учтиво, как имеют обыкновение быть все японцы, однако я был сильно удивлён их страстному желанию выучить хоть немного из английского языка. Естественно, что общение с ними значительно увеличило и мой запас японских слов. Я не знаю, как строго эти благочестивые люди соблюдают обет безбрачия, но я не мог понять, если только рядом не стоял женский монастырь, почему всё время, пока мы сидели и потягивали из крохотных чашечек чай, к нам подходили какие-то женщины и девушки. Любопытно, что их преподобия, включая и некоторых их чернозубых спутниц, оценили достоинства коньяка, небольшую фляжку которого я имел при себе. Вообще, эта ужасная привычка чернить зубы сразу после свадьбы совершенно изменяет черты лица, уничтожая все следы красоты. Стоит отметить и то, что японцы не переняли обычай сидеть на подвёрнутых под себя ногах, как это делают многие восточные народы, наоборот, они сидят на пятках, что весьма болезненно, если к этому нет привычки.

В задах молельни, скрываясь в роще кипарисов, сосен и цветущих кустарников, находилось небольшое кладбище. Некоторые могилки были обнесены оградками, в то время как надгробия представляли собой скромные и простые памятники. В основном, это были четырёхугольные или овальные столпы, высеченные из мелкозернистого гранита и стоящие на квадратном основании. На столпах по обыкновению имелась краткая надпись на японском языке, глубоко врезанная с лицевой стороны. Вместе с тем, часть столпов, под которыми покоились останки усопших, были украшены выпуклыми гербами и зачастую эти гербы были позолочены.

На другой стороне двора напротив помещений, где жили монахи стояло одинокое, скромное, четырёхугольное сооружение. Его почти белоснежные стены были тщательнейшим образом замазаны, а покрытая черепицей крыша являла собой образчик искусной работы. Перед зданием были устроены ступеньки, сложенные из гладких плит песчаника, а в верхнюю половину входной двери была встроена решётка, через которую в помещение проникали свет и воздух. Заглянув сквозь решётку, мне удалось рассмотреть расставленное в некоем подобии порядка большое собрание книг. Посередине двора под сенью старых ив на тяжёлых каменных основаниях возвышались несколько каменных истуканов, в то время как рядом находился неплохой колодец с воротом и бадьёй, и над которым был устроен небольшой навес из сосновых досок. Вообще, во многих дворах при капищах можно встретить небольшие кумирни, посвящённые второстепенным божкам, таким как Бог Морей и Океанов[6]. Обычно, эти небольшие кумирни украшены крохотными джонками, или изображениями судов, попавших в непогоду. В таких местах мне не раз случалось наблюдать коленопреклонённых женщин, чьи мужья ушли в плавание – они распевали слова молитв под звуки ударов в старый барабан.

Исконное верование японцев – это синтоизм, но буддизм, проникнув из Индии, насчитывает бóльшее число приверженцев. Буддисты верят в переселение души, и в то, что помимо людей, душа имеется и у животных. Они убеждены, что кроме Бога существует также и дьявол, и что наше последующее наказание будет соразмерно земным грехам. Более того, судьбе может стать угодно отправить нас на землю повторно, но уже в животном обличии. Что касается последователей синтоизма, то они не верят в переселение души, но поклоняются всемогущей и незримой Высшей Сущности, а также многим другим второстепенным божкам, которые просто присматривают за всем подряд. Из всего того, что мне удалось узнать, следует, что синтоизм сильно напоминает конфуцианство, поскольку также проповедует нравственное поведение и усердный труд в земной жизни. Приверженцы синтоизма не едят животную пищу, считая её нечистой. Их молельни, сродни капищам конфуцианцев, стоят с голыми полами и стенами, за исключением зеркал, листков белой бумаги или циновок для молитвы, но при этом каждая вещь содержится в чистоте и опрятности. Синтоистские священнослужители весьма напоминают буддийских монахов, но некоторые из них носят на головах чёрные шапочки с длинной кисточкой, впрочем, как и монахи, они бреют шею и голову.

На некотором расстоянии от города на вершине одной из сопок рядом с оборонительными сооружениями, что устроены с восточной стороны на входе в гавань Хакодатэ, выделено место под иностранное кладбище. На этом заросшем сорной травой погосте, под грубым деревянным крестом, установленным над каждой могилой, в последнем упокоении лежат матросы с французского «Константина» и английского «Винчестера», а бок о бок с ними похоронены и несколько русских моряков. Прочная оградка окружает захоронение когда-то бывалых морских волков, ныне покоящихся с миром, позабыв про вражду и земные тревоги, поскольку мать сыра земля стирает все различия в происхождении, вере и языке. Американская часть кладбища меньше по размеру, но более ухоженная – над могилкой каждого из граждан Соединённых Штатов лежит добротная надгробная плита, а вокруг умелой рукой высажены кустарники. Рядом с захоронениями мы обнаружили несколько очень старых пушек, отлитых в Испании в 1568 году, если судить по меткам и потому, что рядом с казённой частью на стволе каждой из них был вычеканен испанский герб.

В сельской местности перед домами многих японских жителей на решётчатых подпорках растёт виноград, однако его ягоды слишком мелкие. В диком виде лозу можно встретить и на окрестных сопках, где её побеги обвивают ближайший кустарник, сплетаясь с ползучими ветвями сассапарели[7], которая в изобилии произрастает по склонам сопок, и, тем самым, отбирая жизненное пространство у полезных растений. Вообще, удивительно, почему такой рачительный народ как японцы может позволить пустовать обширным пространствам ценной земли в окрестностях Хакодатэ — там даже пастбища поросли мелколесьем из дуба, виноградной лозы, сассапарели и вереска, при том, что жирный чёрный суглинок достигает в глубину шестидесяти сантиметров.

Улицы Хакодатэ разбиты в правильном порядке, вытянувшись одна вдоль другой и соединяясь боковыми переулками. Большинство построек не превышает одного уровня в высоту, а чердаки используются как складское помещение. За редким исключением все городские дома деревянные, а крыши низкие, почти плоские и покрыты черепицей. На крышах лежит слой крупных округлых камней, и там же на крыше на случай пожара всегда стоит большая бадья с водой. Эта мера предосторожности весьма очевидна, поскольку из-за особенностей устройства японских жилищ пожары случаются довольно часто, а огонь распространяется с ужасающей быстротой. Передняя сторона домов выходит на улицу, скрываясь от дождей и палящих лучей солнца длинными выступающими вперёд карнизами. По ночам эта часть жилища закрываются с помощью раздвижных дверей, или, точнее говоря, скользящих ставень, которые перемещаются по пазам до самого угла дома, где для них устроено нечто наподобие приёмного ящика. В связи с тем, что подавляющее большинство домов, у которых отсутствуют передние стены, являются торговыми лавками, то моё описание одной из них расскажет и обо всех остальных.

Как я уже говорил, помещение японского жилища, что выходит на улицу, используется для торговли. По обыкновению, на приподнятом от земли полу и в окружении выставленного на продажу товара сидит босоногий хозяин заведения или кто-либо из его домочадцев. По всей лавке, либо свисая с потолка, либо будучи выставленными на полках, представлены разнообразная глиняная посуда, печки для топки древесным углём, изделия из металла, подошвы, зонтики, отрезы хлопчатобумажной ткани, книжки с рисунками, детские игрушки, трубки и кисеты для табака, сам табак – столь мелко нарубленный, что напоминает шёлковый очёс, ножи, кастрюли, непритязательные лаковые вещички, недорогие шёлковые ткани и одежда из промасленной бумаги. Когда вы входите вот в такую лавку, сходную по описанию с вышесказанной, то вам предложат присесть, в то время как продавец будет безучастно покуривать свою трубку. Затем он выбьет пепел и вновь наполнит трубку табаком, повторяя свои действие шесть или восемь раз. После чего, то ли вздохнув, то ли проворчав, он удалится, дабы прополоскать рот, однако, вернётся обратно. Рассматривая ваше лицо или одежду, он не выкажет явных признаков любопытства в отличие от толпы мальчишек и девчонок, которые без умолку будут выкрикивать один и тот же набор английских слов: «Good day, English. How you do, English и Very good — Go Custom House»[8], получая в ответ «Охайо, ниппон». В задах лавки расположены помещения, где устроены спальни и кухня, при чём мне казалось, что на кухне постоянно что-нибудь да готовилось. Основное японское блюдо — это рыбная похлёбка, кстати, очень питательная. Её варят из больших кусков нарезанной рыбы, время от времени докладывая новые куски. Что касается риса, то его готовка требует бóльших усилий. Он подаётся в маленьких красных лаковых мисках, при этом с виду рис весьма лакомый, поскольку выглядит белым и рассыпчатым, когда зёрнышки не слипаются одно с другим. Кстати, едят рис также, как и в Китае, т.е. палочками. Любопытно и то, что чай в Японии пьют в любое время суток просто для утоления жажды.

Японский чай лишён того восхитительного благоухания, что присущ чаю из Китая, поэтому, если вы взяли за привычку пить китайский чай, то не променяете его ни на какой другой. Как в Китае, так и в Японии, чайный куст выращивается из семян, произрастая на склонах сопок. Сбор листа в Японии происходит три раза в год. Первый раз ранней весной, когда почки ещё не распустились — эта разновидность соответствует китайскому чаю «ганпаудер». Второй сбор начинается в начале мая – тогда вкус чая напоминает свежесобранный «хайсон». Ну и последний самый крупный урожай снимают в начале июля, когда чайный лист достигает наибольшего размера — такой чай соответствует обыкновенному чёрному китайскому чаю. Урожай каждого сбора сушится отдельно, подвергаясь нагреву в котлах на древесном угле, а затем укладывается в короба для последующей продажи. Надо сказать, что Япония не выращивает достаточных объёмов чайного листа для удовлетворения собственных нужд, и, поэтому, в больших количествах он ввозится на джонках из соседнего Китая.

Без сомнения, лавки, где торгуют шёлком, стоят того, чтобы их посетить и внимательно осмотреть. В таких заведениях продаётся чрезвычайно тонкий, стойких радужных оттенков крепдешин цветом от алого до бледно-голубого, который у нас в Англии называется «blonde». Кроме него, там имеется белая шёлковая ткань с вышитыми по ней узорами, а также шёлк-сырец, шёлковая пряжа, штапель и трикотаж неярких расцветок. Как мне кажется, будучи прочным в носке, японский шёлк всё же уступает шелкам из Кантона. Поскольку ткани из волокон конопли, крапивы, а также набивной ситец являются одеждой для малоимущих сословий, то шёлковые лавки держат только состоятельные торговцы. Роскошная обстановка внутри подобных домов призвана подчеркнуть более высокое общественное положение их хозяев. Как правило, на стенах в гостиной висят картины, а на заднем дворе дома разбит небольшой сад. В таком саду вокруг крохотных прудов, или в глубине рукотворных пещер, или на небольшом холмике произрастают карликовые растения, а извилистые тропинки посыпаны мелкими камушками.

В то время по соседству с самой богатой шёлковой лавкой Хакодатэ проживал один старый почтенный целитель, у дверей лечебницы которого каждый день толпились всевозможные бездельники. Зачем они приходили, влекомые ли душевным порывом послушать мудрые мысли уважаемого человека, или полюбоваться его двумя очаровательными дочерьми, которые время от времени появлялись в обществе, я оставляю решать самому читателю. Скажу лишь за себя: положа руку на сердце, я признаюсь, что будь они дурнушками, то мои посещения не были бы столь частыми, и мне бы не доставляло никакого удовольствия обучать их неблагозвучному языку, на котором говорят в старой доброй Англии. Лекарь, как и многие сыны Эскулапа[9], носил чёрные одежды дабы придать своему умному лицу хмурое и унылое выражение. Принято считать, что занятие врачеванием предполагает неизменно важный и серьёзный вид, как бы давая понять: «Аз есмь вещун, и еже реку слово, то все собаки перестают гавкать». Старый лекарь не раз показывал мне своих посетителей — кто-то страдал воспалительным поражением глаз (безнадёжный случай), у кого-то была чесотка, лишай или другие кожные заболевания. Он также поведал мне свой способ ухода за больными, который, правда, не всегда приводит к успеху. Более того, единственное из всего, что встретило моё одобрение, это был ежедневный приём горячих ванн. Кстати о банях, первое время я считал, что в Хакодатэ имеется всего лишь одно банное заведение, но, как я обнаружил позднее, их было четыре, и от восхода до заката солнца они никогда не пустовали. Что касается хирургических инструментов, то в распоряжении лекаря были лишь иголки, да палочки с ватой для прижигания. В то же время, в его лечебнице имелся широкий выбор средств для составления лекарств, как то: резаные, рубленые и молотые коренья, кора и листья, высушенные змеи, оленьи панты, рыбья кожа и различные минералы, не говоря уже о различных снадобьях на основе мышьяка и ртути, а также о кристаллах хлористой ртути и киновари.

В погожие дни можно было наблюдать как вдоль городских улиц, расстелив предварительно циновки, выкладывают на просушку огромное количество морских водорослей, называемых Fucus saccharinus. Их собирают по всему побережью, доставляя в Хакодатэ на лошадях, навьюченных тюками. Водоросли тщательно и неоднократно промывают до тех пор, пока на них не остаётся ни следа от соли или песка, оставляя затем под лучами солнца, чтобы они стали совершенно белыми и пригодными к использованию. Немалая часть водорослей отправляется из Хакодатэ в южные области Японии, а обычный способ их готовки для употребления в пищу – это варка. Будучи сваренными, они становятся мягкими и мясистыми, хотя иногда водоросли едят и в сушёном виде с чаем или сакэ.

Некоторое время назад японцы затеяли базары, где бы иностранцы могли закупать съестные припасы и местные поделки. В очень скором времени эти базары превратились в привычное место встреч офицеров эскадры. Торговые ряды размещались недалеко от главной улицы в пристройке к храму где жили священнослужители. Это было длинное и низкое помещение, примыкавшее одной стеной к площади, или иначе внутреннему дворику. Внутри помещения были расставлены столы: один во всю длину здания, а другие вдоль боковых стен, но также от одного конца помещения до другого. Вместе с тем, часть столов стояли и поперёк – один дальний угол со столами и циновками был выделен для чиновников, надзиравшими за торговлей. В противоположной стороне помещения имелась раздвижная решётчатая дверь, через которую можно было попасть в цветущий сад. В саду находились рукотворные пещеры и каменные горки, были вырыты пруды и посажены плакучие деревья, а под сенью раскидистых ив, платанов, тутовников и каштанов вились тропинки. Что касается кедров и кипарисов, то их внешний вид свидетельствовал о том, что произрастают они на своей родной земле. Каждое утро, перед тем как открыть торговлю, из правительственного учреждения торжественным строем выходили чиновники, впереди которых несли копья, знамёна и боевые топоры. Шествие смотрелось невероятно торжественным, да и чиновники, бесспорно, находились под глубоким впечатлением от собственной значимости. Помимо начальствующего состава шли переводчики, таможенники, соглядатаи и прочие мелкие должностные лица, при этом каждый настороженно посматривал на соседа.

Рассевшись по местам, открыв книги учёта продаж и набив трубки табаком, чиновники давали знать, что можно начинать торговлю. В мгновение ока помещение заполнялось людьми, гружёными самыми лучшими изделиями, что продавались в лавках города. Скинув ношу, японцы раскладывали свой товар, который, будучи выложенным на всеобщее обозрение, производил сильное впечатление по причине своей необычности. Среди всего разнообразия предметов выделялись лаковые чашки синего, чёрного и зелёного цветов. С наружной стороны на них имелись выпуклые позолоченные изображения, в то время как внутри они были красными. Сверху чашки закрывались крышечками, сходными с ними по виду, но немного бóльшими по ширине, чем окружность самой чашки. Кроме этого, имелись крупные лаковые миски, изготовленные из того же материала, но более высокого качества исполнения с искусно вырезанными изображениями птиц и черепах. Естественно, что и стоили они соразмерно дорого. На продажу предлагались прекрасные лаковые подставки или подносы из кедра с разнообразными узорами. Например, на одном из них был вырезан и затем покрыт позолотой журавль, притаившийся в болотных зарослях в ожидании зазевавшейся рыбёшки. На другом — черепаха, с трудом переползавшая через кочку, в то время как сверху из-за золочёной тучки выглядывала луна. Более того, часть подносов обрамлялась венчиками из бамбука, или Pyrus, или Camellia Japonica[10]. Хрупкий почти прозрачный очень тонкий и очень дорогой фарфор наряду с более толстостенными вазами из фаянса, приборы из камня, на которых растирают и разводят водой плитки туши, сама тушь и кисточки для письма. Большие и маленькие морские компасы, совмещённые с солнечными часами, при этом качество изготовления которых могло бы соперничать с лучшими образцами Бирмингемских мануфактур[11]. Так, стрелка компаса, установленная на шпильке, показывала румбы, вырезанные на круге из гладкого белого сплава, а то место, где она вращалась, было застеклено. Само устройство помещалось в небольшой медный кожух, снабжённый петелькой и зацепом, при этом под верхней крышечкой, если её откинуть, можно было увидеть круглую полость со шпилькой посредине, окружённой ободком, схожим с тем, что имелся вокруг самой стрелки. В закрытом виде компас можно было подвесить за медное ушко к любому предмету одежды, а, когда я сравнил купленный мною со штатным компасом с «Барракуды», то показания полностью совпали. В довершение всего, упомяну множество маленьких блестящих божков-оберегов, широкие подносы, курительные трубки и кисеты для табака, книжки с рисунками, куклы и японские подошвы с ремешками.

Самым странным и необычным товаром, выставленным на продажу, были плащи из промасленной бумаги, сделанной из коры тутового дерева. Сначала бумажные листы кроятся по меркам плаща или накидки, затем сшиваются или склеиваются, промасливаются и красятся в чёрный или зелёный цвета. Стоит отметить, что прокрашивается только верхний слой из двух, а нижний, т.е. подкладка, просто промасливается. Такая одежда может носиться довольно долго, если оберегать её от гвоздей, острых камней или древесных сучков, которые могут распороть плащ с той же лёгкостью, что и папиросную бумагу. Любопытно, что в дальнем скрытом от глаз конце помещения, где размещались рыбные и овощные ряды, местные покупатели горячо и живо торговались о цене покупок. Однако, в передних рядах талеры быстро переходили из рук в руки, поскольку каждый из нас, памятуя о друзьях, оставшихся на родине, тратил деньги так, словно держал в руках кошелёк Фортуната[12] несмотря на то, что цены на товары были весьма высокими. Не стоит забывать и то, что в случае, если, проходя мимо какой-нибудь лавки в Хакодатэ, вам нравилась определённая вещь, то вы не могли купить её сразу на месте, поскольку её следовало отнести на базар, где она облагалась высоким налогом. Более того, чиновники получали от англичан за покупки полновесными мексиканскими талерами, а сами они возмещали несчастным торговцам в японских монетах, которые по весу не дотягивали и до половины мексиканских. Кроме всего, чиновники заносили каждую проданную вещь в особую книгу, чтобы к вечеру представить вышестоящему начальству полный и подробный отчёт о дневных продажах.

Поскольку я не очень-то беспокоился о ценах на съестные припасы, то позволю себе переписать их из отчёта господина Ричардса – командира корабля Её Величества «Сарацин»:

по прибытию

талеры и центы

перед отходом

талеры и центы

яйцо, сотня

1. 00

яйцо, сотня

2. 00

сельдь, свежая

0.50

фасоль, 40 фунтов

1.00

красная рыба, дюжина

2.00

красная рыба, дюжина

3. 00

камбала

1.00

камбала

3. 00

сладкий картофель, пикуль

2.00

лук, 20 фунтов

1. 00

красная рыба, вяленая, дюжина

2.00

репа, 30 фунтов

1. 00

вода, тонна

0.50

красная рыба, вяленая

3. 00

красная рыба, солёная

1.75

огурцы, сотня

1. 50

дрова, фатом

2.25

красная рыба, солёная, дюжина

2. 25

рис, пикуль[13]

4.60

соль, 20 фунтов

0. 50

   

дыни мелкие, штука

0. 50

   

груши, корзина, 60 штук

0. 75

Прогуливаясь по улицам любого японского города, вы зачастую обращаете внимание на учтивое поведение его обывателей, что проявляется независимо от их сословной принадлежности или общественного положения. При встрече двух знакомых японцев, сблизившись, они оба отвешивают глубокий поклон, опуская руки вдоль ног и сгибая тело настолько, что упираются руками в голени. Одновременно они совершают глубокий вдох, похожий на звук при всасывании, что-то наподобие протяжного «о» и затем расходятся. Единственные средства для сухопутного передвижения с места на место в Японии – это либо лошади, либо норимоно, что представляет собой ящик, очень похожий на собачью конуру и размером и очертаниями. По его бокам сквозь железные петли продеты длинные шесты, при этом ездок сидит внутри на корточках, в то время как два дюжих носильщика несут его на своих плечах, сменяясь время от времени.

В различных местах Хакодатэ стоят огнестойкие склады. Поскольку постройки отличаются чрезвычайной прочностью, а в толстых побеленных известковым раствором стенах устроены окна, закрытые крепкими решётками и тяжёлыми ставнями, то первое время я ошибочно принимал их за тюрьмы. Перед отходом из города я нанёс прощальный визит в местную баню, посетители которой не обратили на нас ни малейшего внимания, и это несмотря на то, что некоторые из англичан -ревностные почитатели красоты человеческого тела — наведывались туда ежедневно. Со времени нашего первого захода на господствующей над городом местности, откуда хорошо просматривался весь Хакодатэ, появились новые защищённые земляными насыпями казармы. На высоких насыпях неусыпно несли службу бдительные часовые, наблюдая за всеми нашими перемещениями. Временами, находясь где-нибудь далеко за городом, мы тешили себя мыслью, что наконец-то скрылись от недобрых глаз этих сверх навязчивых из смертных, но вскоре по напряжённому виду крестьян мы понимали, что наши приятели находятся где-то неподалёку. Зачастую они пытались сократить наши прогулки, но каждый раз безуспешно. Более того, во время пребывания в Хакодатэ мы постоянно подвигали их на двигательные упражнения. Как мне кажется, несмотря на радостное нетерпение, с которым японцы ожидали ухода английских кораблей, они всё же могли бы, как воспитанные люди, поблагодарить нас за то, что мы поправили им здоровье и добавили прыти. Каждый вечер до захода солнца мы были обязаны вернуться на корабли, а все дороги, улицы и укромные бухточки осматривались вооружёнными людьми в поисках заблудившихся англичан. Убедившись, что все иностранцы уже вернулись на свои суда, и в городе никого не осталось, они с облегчением вздыхали и медленно брели домой, где их ждали жёны, ужин и трубка табака, в то время, как свой обход начинали ночные сторожа, глухо и однообразно отбивая часы двумя бамбуковыми палками. Японцы по своей природе чрезвычайно сдержанны, и во время пребывания в Хакодатэ я ни разу не видел ни единого случая, когда кто-либо, будь это лицо при исполнении служебных обязанностей или простолюдин, вспылил или потерял бы самообладание. Естественно, что и мы не давали им никакого повода — как на борту судна, так и на берегу мы обращались с японцами учтиво и обходительно, стараясь всегда удовлетворить их пожелания или вознаградить похвальное любопытство.

Шестнадцатого июля 1856 года в Хакодатэ зашёл фрегат «Винчестер», на борту которого находился сэр Майкл Сеймур. Флагманский корабль доставил большое стадо овец и бычков для пропитания личного состава эскадры, что, безусловно, явилось проявлением доброты и заботы со стороны адмирала. Двадцать первого июля шлюп отправился в гавань Барракуды, а несколькими днями ранее фрегат «Пик» ушёл в залив де-Кастри, где предполагалось высадить несколько русских пленников, содержащихся под стражей. Двадцать шестого июля «Пик» присоединился к нам в гавани Барракуды, откуда тридцать первого числа корабли эскадры взяли курс на побережье Татарии. На этот раз во время короткой стоянки в гавани нам очень не повезло с погодой: дождь с громом и молниями сменился туманами, затем вновь зарядили дожди. Почва была буквально пропитана влагой, способствуя буйному цветению высокого разнотравья. Туземцы подвезли к борту шлюпа много красной рыбы, довольно мелкой, но нежной и вкусной, а наши матросы на крючок и лесу наловили немало сазанов, используя для наживки тесто, впрочем, хорошо ловился и морской окунь.


[1] и шёпот влюблённых и чибиса плачь – строка из стихотворения англ. поэта Ричарда Миликена (Richard Alfred Milliken) (1767-1815) «Рощи Бларни» (The Groves of Blarney);

[2] Гризи и Марио – см. Персоналии;

[3] японская монета – имеется в виду монета в сто мон;

[4] к вечерне словно призывая – строка из стихотворения англ. поэта Самуэля Коулриджа (Samuel Taylor Coleridge) (1772-1834) «Песни старого моряка» (The Rime of the Ancient Mariner);

[5] неясный духовный свет – строка из стихотворения англ. поэта Джона Мильтона (John Milton) (1608 – 1674) «Задумчивый» (Il Penseroso);

[6] Бог Морей и Океанов – имеется в виду дракон Рюдзин, повелевающий водной стихией;

[7] сассапарель — вид вьющегося или лазающего кустарника из семейства Смилаксовых;

[8] Good day, English. How you do, English и Very good — Go Custom House – англ. «Добрый день, англичанин – Как дела, англичанин и Очень хорошо – Иди в Таможню»;

[9] Эскулап – древнегреческий бог врачебного искусства;

[10] Pyrus и Camellia japonica – лат. обозначение растений семейства розоцветных, куда входят яблони, груши, рябина и др., в то время как камелия японская — один из видов рода камелия;

[11] Бирмингемская мануфактура – г. Бирмингем в Англии с XVI в. являлся центром ювелирного дела и производства изделий из металла;

[12] Фортунат – юноша из средневековой легенды, обладающий неиссякаемым кошельком;

[13] фатом и пикуль – фатом – единица измерения кубатуры лесоматериалов, уложенных в поленницы, равная 6,1 складочного м³. Пикуль – мера веса, принятая в странах юго-восточной Азии и равная 60 кг;

Похожие записи:

  • Гражданская война
    ноября, 19, 2008 | Туристические ресурсы, Путешествия |
    Удивительно, но история Хакодатэ имеет много общего с историей красного и белого движения Дальнего Востока России. Во время гражданской войны после Реставрации императорской власти Мэйдзи исин (1868) оставшиеся по-прежнему верными сёгуну оппозиционеры новой власти с боями постепенно отходили на север. Дальше Хакодатэ отходить было некуда, да и наличие крепости давало шанс принять бой с
  • Хакодатэ – русский центр Японии
    ноября, 19, 2008 | Туристические ресурсы, Путешествия |
    В конце октября 2008 г. Японский центр подхватил эстафету ПГОМ им. В.К. Арсеньева, где прошла большая выставка «Знакомьтесь — Хакодатэ». Наша роль, правда, намного скромнее, мы ограничились мини-выставкой плакатов с изображением города «Хакодатэ – русский центр Японии». Цель нашей выставки – представить этот город как очень привлекательный для русских туристов и, возможно, кому-то открыть
  • НАКАМУРАЯ – КОНТОРА С СЕКРЕТОМ
    ноября, 19, 2008 | Туристические ресурсы, Путешествия |
    Говорят, есть несколько сортов золота, например, нефть – черное золото, а селедка в таком случае какое золото? Серебристое золото! Как мило звучит. Для купеческого дома Накамура, что обосновался более ста лет назад недалеко от Хакодатэ, как и для многих других, торговля селедкой стала основой благосостояния.
    Дом Накамура сейчас сохранен как музей, все осталось
  • Самый лучший вид на Владивосток… из Хакодатэ
    ноября, 19, 2008 | Туристические ресурсы, Путешествия |
    Самый лучший вид из окна Катерины…, если сидишь лицом к морю, уплетая русские пироги, приготовленные по бабушкиному рецепту. Бабушка в свое время делала отменные рыбные пироги в Охотске для своего мужа-японца. А теперь ее внучка потчует гостей из России, ни на минуту не умолкая, прибавляя только громкости. Не все слушают внимательно!
    Блюда меняются
  • 20 ЛЕТ ФИЛИАЛУ ДВФУ В ХАКОДАТЭ
    марта, 7, 2014 | Интервью |
    Интервью с директором Филиала Ильиным С.Н.
    — Уважаемый Сергей Николаевич, скажите, пожалуйста, несколько слов о Филиале…
    Филиал был создан в 1994 году, скоро мы отмечаем 20-летний юбилей. Тогда и в России, и в Японии был бум международных связей на региональном уровне. И вот, тогда еще в ДВГУ, появилась идея наладить постоянные связи на уровне образования.

Добавить комментарий